Показаны сообщения с ярлыком review. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком review. Показать все сообщения

12 сентября, 2016

Мост к Леонардо

Леонард Шлейн. Мозг Леонардо: Постигая гений да Винчи. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.



«Книга должна быть топором, 
способным разрубить замерзшее море внутри нас. 
Если прочитанная нами книга не потрясает нас, как удар по черепу,
Зачем вообще читать её?».

Франц Кафка

За всё время существования Homo sapiens (150 000-200 000 лет) было не так много людей, признанных гениями как в искусстве, так и в научной сфере одновременно. Персидский поэт и автор рубаи Омар Хайям был также великим математиком. Галилео Галилей слыл не автором великих научных открытий, а также обладал выдающимся литературным опытом. Среди небольшого списка гениев обнаруживается непропорционально много представителей итальянского Ренессанса, самым выдающимся из которых, безусловно, является Леонардо да Винчи. Однако среди огромного количества написанных о нем текстов, трудно найти работу, описывающую не только отдельно взятую сферу его интересов, но и рассматривающую гениальную натуру да Винчи с научной точки зрения (опираясь на современные исследования работы мозга и протекания творческих процессов в нем). Книга Леонарда Шлейна, выпущенная в этом году издательством «Альпина нон-фикшн», дарит возможность не только сгруппировать все известные на сегодняшний день факты из жизни великого мастера, но и предлагает читателю задуматься о единстве науки и искусства, как о способе познания мира.

Американский исследователь и изобретатель Леонард Шлейн однажды уже подступался к гению Леонардо, в своей книге «Искусство и физика: Параллельный взгляд на пространство, время и свет». В ней присутствует глава, посвященная выдающемуся деятелю итальянского Возрождения, из которой выросла его последняя (опубликованная уже посмертно) книга – «Мозг Леонардо: Постигая гений да Винчи». Здесь, по словам самого автора, представлено финальное развитие мыслей, изложенных в трех его предыдущих книгах: «Искусство и физика», «Алфавит против богини» и «Секс, время и власть».

Как известно, Леонардо да Винчи обладал самым творческим умом в истории человечества. У него были все способности мозга, обеспечивающие повышенную восприимчивость к эстетике, гармонии и творчеству: леворукость, амбидекстрия и зеркальное письмо, предположительно гомосексуальность. Да Винчи был пацифистом, в Италии, где война между городами-государствами являлась чем-то обыденным и естественным. Он был вегетарианцем, и это в XV-XVI века, когда каждый бедняк мечтал о куске мяса. При всем этом у Леонардо не было выраженного доминирования одного из полушарий, которое большинство ученых ставит во главу угла при обсуждении способностей человеческого мозга к творчеству. Являясь автором всемирно известных шедевров живописи, Леонардо да Винчи слыл восхитительным музыкантом, скульптором, был военным экспертом при дворе миланского герцога Людовико Сфорца (что не мешало последнему поручать гению украшать его палаццо и писать сценарии торжеств).



Шлейн предлагает смотреть на экстраординарные способности да Винчи с разных точек обзора. Во-первых, автор выдвигает обоснованное научными фактами предположение, что правое и левое полушарие мозга Леонардо имели менее выраженные связи, чем у обычного человека. Во-вторых, Шлейн считает, что объект его исследовательских интересов обладал экстрасенсорными способными, которые помогли ему предвосхитить множество открытий человечества на 500 лет вперед. Также остается неясным, за счет чего да Винчи удавалось создавать карты, на которых местность нарисована так, как она видна только с высоты спутника (значит, Леонардо обладал дистанционным видением, или способностью видеть на расстоянии). Одним словом, он стал первым создателем аэронавигационных карт, немыслимых в XV-XVI веках. 



Предупреждая скепсис по поводу столь сомнительных гипотез, стоит сказать, что Шлейн описывает способности человеческого мозга через сложные научные теории, такие, как теория относительности и пространственно-временном континуум.

«Армянские письма» и изобретение подводной лодки, новаторские архитектурные проекты и открытия в области нейробиологии, ботаники и патологической анатомии, потрясающие произведения искусства наконец. Всё это дает автору книги «Мозг Леонардо» утверждать, что Леонардо да Винчи был гением, какого мир не знал ни до, ни после. Он предвосхитил технологии будущего на сотни лет, став первым футурологом в истории и подарив нам возможность гадать, кем же он был, и для чего пришёл в наш мир.

27 февраля, 2016

Wild Oil West: "Сын" Филиппа Майера



Филипп Майер. Сын. М.: Фантом Пресс, 2015.




Трудно поверить, что «Сын» - всего лишь второе произведение, написанное его автором. Еще сложнее представить, что Филиппу Майеру сорок два года. Его дебютный роман «Американская ржавчина» был обласкан критиками и читателями, отмечен многими авторитетными изданиями, но следующий – истинный опус магнум автора превзошел все ожидания. Чтобы понять масштабы, «Фантом пресс» в своем издании приводит цитаты нескольких десятков восторженных отзывов, среди которых есть и хвала Кейт Аткинсон, и оды New York Times.
Сидя по другую сторону океана, крайне сложно объективно оценивать причины такой популярности («Сына» уже назвали великим американским романом), но достоинств, на самом деле, немало. Сюжет стелится вокруг истории семьи МакКаллоу, точнее – трех ее членов: Илая МакКаллоу, его сына Питера, и правнучки Джинн Анны. В тринадцатилетнем возрасте Илай (который позже обзаведется кличкой Полковник) становится свидетелем чудовищной расправы индейцев над его матерью и сестрой, после чего их с братом угоняют в плен. Брат, не обладая признаками альфа-самца, погибает где-то посреди Техасской пустыни; Илай же, через унижения и страх становится своим в племени команчей. Постепенно привыкая к варварскому, но, вместе с тем, крайне уважительному к природе и ее созданиям, образу жизни, он сам для себя находит оправдание перманентным убийствам и изнасилованиям. Здесь и фляги для воды из лошадиных желудков, и тысячи снятых скальпов, и море крови и пота.
Параллельно приводятся дневниковые записи сына Илая – Питера, который, мало того, что совершенно не похож на воинствующего отца, но и, фактически, является его кровным врагом в процессе освоения нефтяных месторождений, бьющих ключом прямо у них под ногами. Невольно становясь участником жестокой расправы над соседями-мексиканцами, Питер обрекает себя на бесконечные душевные терзания, мешающие ему жить счастливой жизнью южно-американской семьи. Третья история, история правнучки Полковника – это квинтэссенция пяти поколений рода МакКаллоу, в которой Джинни исполняет роль мамонта среди слонов из зоопарка. Абсолютно не способная на эмпатию, Мэгги Клири техасского разлива, воспитанная прадедом, - она взваливает на себя многомиллионную нефтяную империю, и не сказать, чтобы ей не эта нравилась роль «железной леди».
Вообще слово «жестокий» можно вставлять в каждое предложение рецензии на книгу Майера. Но, создав образцовый мужской роман о жизни Дикого Американского Запада, автору удается без оценочно, и с тонким психологизмом описывать переживания менее маскулинных героев романа, нежели ее главный мастодонт – Илай Маккалоу. Помимо прочего, в книге приводится довольно много фактов, которые в наше время определяют политику взаимоотношений стран Ближнего Востока и Запада, а также рассказывает непросвещенным читателям о том, как протекали отношения индейцев, мексиканцев и, так называемых, американцев. Совмещая под одной обложкой (но в трех разных историях) жанры художественной и non/fiction литературы, Филипп Майер дарит читателю возможность забросить все повседневные дела и утонуть в его прекрасной прозе.

25 января, 2016

"Родная речь" и Набоков. Две книги о литературе (и не только).



Петр Вайль, Александр Генис. Родная речь. Уроки изящной словесности. М.: АСТ, Corpus, 2016.




Фотография дорогого Александра Сергеевича на обложке выглядит аллюзией на школьный учебник литературы. По задумке авторов, писателей и журналистов Петра Вайля и Александра Гениса, «Родная речь» - это и есть тот самый учебник, только интересный и не страшный. Много можно вычитать на просторах фейсбука о том, сколько невинных детских душ искалечил, к примеру, «Тарас Бульба». В моей душе Гоголь тоже оставил шрам после заучивания отрывка про степь. Знаменитые советские писатели-эмигранты с радостью выступили в роли психотерапевтов, и рассказали читателям о том, что «Горе от ума», к примеру  - это весело и про сегодня (даже не смотря на то, что книга была написана в 1989 году в США).
Идея авторов состоит в том, что критик - это талантливый читатель. То есть, говорить и писать о литературе может любой, кто умеет и любить читать. Правда, прежде чем рассуждать о новой книге Прилепина, хорошо бы ознакомится с «первоисточником». Таковыми вехами авторы «Родной речи» считают восемнадцать классиков русской литературы (на каждого по главе), двое из которых – сами литературные критики: Белинский и Добролюбов. Некоторым из них полагается добавка в виде школьного параграфа, что недвусмысленно указывает на предпочтения самих Вайля и Гениса: Пушкин, Лермонтов, Гоголь и Чехов разбираются не только в общем контексте своего творчества, но и на примере наиболее известного произведения.
Я очень жалею, что мне эта книга не попалась классе, так, в 9-ом: точно бы списывала с нее изложения. От рождения сентиментализма после выхода «Бедной Лизы» Карамзина, через псевдо-революционера Радищева и басни Крылова, через золотой век литературы, и далее – к непонятному Чернышевскому с его риторическим вопросом, и последнему русскому классику – Чехову, авторы ведут читателя по родным (но многими забытым) просторам отечественной литературы. «Родная речь» - это такая Алленовская «Полночь в Париже» для русских, где главный герой вызывает у зрителей черную зависть, когда его книгу рецензирует Гертруда Стайн, а Хемингуэй и Фицджеральд чокаются бокалом вина. Здесь же, читая двух советских эмигрантов, друзей Сергея Довлатова и знакомых Иосифа Бродского, мы так же можем спорить с писателями об их предпочтениях, рьяно защищать свои любимые произведения и просто вспоминать школьную программу (многие ли из нас помнят главную идею «Недоросли» Фонвизина?) Я, к примеру, долго не могла успокоиться после того как прочла совершенно невозможное сравнение «Грозы» Островского с «Госпожой Бовари». Зато освежила в памяти обеих.
В «Родной речи» авторы не стремятся затмить Неистового Виссариона, или злорадно указать на халатную недосказанность Достоевского . Они лишь предлагают относиться к немного запылившейся в сознании читателей школьной классике, как к литературе крайне увлекательной и интересной. И, в отличие от упомянутого выше Владимира Набокова (которого Вайль и Генис ласкового называют «эстет-экстремист»), не утверждают своего мнения единственно правильным и возможным. Александр Генис, кстати, сумел избежать подобного субъективизма дважды: второй раз – в своей книге «Уроки чтения. Камасутра книжника», вышедшей в редакции Елены Шубиной несколько лет назад.
«Родная речь» - это, скорее, не уроки изящной словесности, а краткий курс счастливой литературной жизни, приправленной качественным анализом текстов и интересными фактами из жизни классиков. Подобного рода книги лучше любой пропаганды справляются с повышением интереса к чтению в стране, где жгут труды Мераба Мамардашвили, и выламывают двери на выставку Валентина Серова.

Владимир Набоков. Лекции по русской литературе. М.: Азбука-Аттикус, 2014.




Владимир Набоков не просто эмигрировал из России, но и считал и называл себя американским писателем. В 1940-1950-е годы он читал лекции для студентов колледжа Уэлсли и Корнеллского университета США, посвященные русской и зарубежной литературе. Данный сборник был собран уже после его смерти американским библиографом и редактором Фрэдсоном Бауэрсом, который проделал масштабную работу, чтобы соединить воедино огромное количество материалов, оставленных величайшим интеллектуалом XX века. Бауэрс часто указывает в сносках зачеркнутые Набоковым фрагменты лекций, что точно разозлило бы педантичного Набокова, но точнее всего остального рисует его отношение к анализируемым писателям. Тем не менее, эти лекции выглядят вполне цельно, и позволяют увидеть способность Набокова подняться на уровень мастерства, которого достигали анализируемые им писатели.
Чтобы понять, насколько сложно интерпретировать Владимира Набокова, достаточно открыть изданную в 2009 году книгу «Лаура и ее оригинал», где приводится неструктурированный поток мыслей, понять который смог бы только сам автор. Еще сложнее Набокова переводить. В тексте лекций чуть ли не основным лейтмотивом идет непрекращающаяся критика переводов на английский язык. Он настаивает на том, что произведения русских классиков – феномен языка, а не идей. Издание «Азбуки» переведено замечательным переводчиками Виктором Голышевым, Григорием Дашевским и другими, что дает основание надеяться на благосклонность Набокова, (в тексте периодически приводятся фотокопии оригиналов лекций писателя на английском языке).
Владимир Набоков взял для анализа шесть классиков русской литературы (Гоголь, Тургенев, Достоевский, Толстой, Чехов и Горький) и создал настоящую энциклопедию, которая поражает количеством фактов и уточнений, глубиной анализа и той скрупулезностью, с которой автор стремился донести до американских студентов свое видение родной прозы (что не мешало ему периодически вставлять реплики о их полной неспособности понять хоть что-то из того, что он говорит). Автор «Лолиты» и «Дара», «Приглашения на казнь» и «Защиты Лужина» явно испытывал наслаждение, разбирая произведения Гоголя и Толстого, снисходительно «трепал» по плечу Тургенева (мол, да, конечно, - цветочки, оборочки), и просто негодовал от Достоевского (его «Христа в каждом углу» и детективных промахов). Впрочем, читать лекции Набокова о Толстом – такое же удовольствие, как читать самого Льва Николаевича.
Существенная разница между тандемом Вайль-Генис и Набоковым состоит в том, что для первых двоих критик представляется лишь вдумчивым читателем, в то время как для второго он – художник слова. И на примере набоковских лекций мы видим, как могли бы выглядеть уроки той самой изящной словесности. Владимир Владимирович составлял подробные схемы маршрута Базарова и Аркадия в «Отцах и детях» Тургенева, делал карандашные наброски костюмов Кити в «Анне Карениной». Из всей книги видно, что больше всего Набоков восхищался Толстым. На примере разбора «Анны Карениной» рассказывается жизнь того времени: откуда в Россию ввозили устрицы, как одевались женщины на каток, какой был курс рубля по отношению к доллару (тринадцать рублей равнялись десяти долларам, господа!). При этом подробный пересказ и постоянное цитирование романа как бы говорит: здесь всё идеально, зачем что-то комментировать?
Конечно, с Набоковым можно не соглашаться во многом. К примеру, я, невзлюбив Флобера и его «Госпожу Бовари», с негодованием читала Набокова, который постоянно сравнивал ее с Карениной. Но если Вайль и Генис совпали с моим ощущением лишь наполовину (возможно, потому что я напрочь забыла и Карамзина, и Чернышевского), то Набоков попал в точку любовью к Толстому и Чехову, но вызвал недоумение своим снисхождением и критикой Тургенева, которого я страстно полюбила прошлым летом.
Если же есть желание понять, кого на самом деле Набоков считал великим русским писателем, то здесь достаточно будет привести следующую цитату из книги: «Оставляя в стороне его [Толстого] предшественников Пушкина и Лермонтова, всех великих русских писателей можно выстроить в такой последовательности: первый – Толстой, второй – Гоголь, третий – Чехов, четвертый – Тургенев. Читая Тургенева, вы знаете, что это – Тургенев. Толстого вы читаете потому, что просто не можете остановиться. Достоевский и Салтыков-Щедрин (последнего автор даже не посчитал нужным упомянуть в лекциях) со своими низкими оценками не получили бы у меня похвальных листов». О Горьком же Набоков говорит не столько в контексте его литературного наследия, сколько о том, как много испытаний и боли выпало на долю этого малообразованного и несуразного писателя.